Xerus
Участник
- Сообщения
- 14
- Реакции
- 1
- Баллы
- 0
У нас с мамой были нормальные отношения. Ну, как нормальные - я жил отдельно, приезжал раз в неделю, звонил раз в два дня. Всё по расписанию. В тот день я приехал в субботу, как обычно. Она накрыла на стол, мы поели, поговорили о работе, о погоде. Потом она пошла на кухню варить кофе, а я остался в комнате. Через минуту она вернулась и спросила: «Ты видел мою банку сгущёнки? Ту, что я купила на прошлой неделе?» Я ответил, что нет. Она нахмурилась и начала искать. Перерыла шкафы, холодильник, потом заглянула в мой рюкзак, который я оставил у входа. Я был уверен, что она не найдёт, потому что я не брал. Но она достала из кармана рюкзака - а я туда клал только ключи - банку. Пустую. С ободранной этикеткой.
Я смотрел на неё и не мог понять, как это произошло. Может, она сама вчера съела и забыла? Нет, она всегда помнит. Может, я в припадке лунатизма? Нет, я не лунатик. Но факт был налицо: банка в моём рюкзаке. Мама посмотрела на меня с таким видом, словно я украл не сгущёнку, а её семейную реликвию. И спросила: «Ты что, думаешь, я не замечу? Ты у меня всё выедаешь, когда я не вижу?» Я начал объяснять, что не брал, что это глупость, что банка стоит тридцать рублей. Она не слушала. Она включила режим «обиженная мать на всю жизнь»: «Я тебя кормила, растила, а ты меня обворовываешь».
И тут я сорвался. Я не крикнул. Я просто взял со стола чашку с недопитым чаем, подошёл к мусорному ведру и вылил туда чай. Медленно, демонстративно. Потом повернулся к ней и сказал: «Мама, я не брал твою сгущёнку. Но я вижу, что ты давно уже не ищешь банку - ты ищешь повод. Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым, чтобы я чаще приезжал, чтобы я был рядом. Но я не могу жить под этим вечным подозрением». Я взял ключи и вышел. Она звонила потом, извинялась, сказала, что нашла вторую банку под раковиной - сама забыла. Но я уже не мог вернуться в тот же вечер. Я понял, что сорвался не из-за сгущёнки, а из-за того, что за тридцать лет ни разу не сказал ей прямо: «Твоя тревога - не моя вина». В следующий раз я приехал через два дня, и мы оба молчали. Но банку сгущёнки она больше никогда не упоминала.
Я смотрел на неё и не мог понять, как это произошло. Может, она сама вчера съела и забыла? Нет, она всегда помнит. Может, я в припадке лунатизма? Нет, я не лунатик. Но факт был налицо: банка в моём рюкзаке. Мама посмотрела на меня с таким видом, словно я украл не сгущёнку, а её семейную реликвию. И спросила: «Ты что, думаешь, я не замечу? Ты у меня всё выедаешь, когда я не вижу?» Я начал объяснять, что не брал, что это глупость, что банка стоит тридцать рублей. Она не слушала. Она включила режим «обиженная мать на всю жизнь»: «Я тебя кормила, растила, а ты меня обворовываешь».
И тут я сорвался. Я не крикнул. Я просто взял со стола чашку с недопитым чаем, подошёл к мусорному ведру и вылил туда чай. Медленно, демонстративно. Потом повернулся к ней и сказал: «Мама, я не брал твою сгущёнку. Но я вижу, что ты давно уже не ищешь банку - ты ищешь повод. Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым, чтобы я чаще приезжал, чтобы я был рядом. Но я не могу жить под этим вечным подозрением». Я взял ключи и вышел. Она звонила потом, извинялась, сказала, что нашла вторую банку под раковиной - сама забыла. Но я уже не мог вернуться в тот же вечер. Я понял, что сорвался не из-за сгущёнки, а из-за того, что за тридцать лет ни разу не сказал ей прямо: «Твоя тревога - не моя вина». В следующий раз я приехал через два дня, и мы оба молчали. Но банку сгущёнки она больше никогда не упоминала.